Чесотка херсонская

Вспомнился 1969 г. 2-й курс мореходки. Задумали самые находчивые из 10-й роты судомеха с легонца откосить от занятий.
Весна, томления души, зовёт в расцвет природа. А тут занятия, зачёты, уставшие за зиму педагоги, формулы, зубрёж. Надоело до чёртиков. Вот, и предложил кто-то из «умников» организовать в бурсе эпидемию чесотки. Метод простой. Берёшь шестигранный карандаш, кладёшь на тыльную сторону одной руки и другой рукой, ладошкой с прижимом катаешь его от запястья, до локтевого сустава. Чем быстрее, тем лучше. Через десять минут таких экзерсисов вся рука покрывается мелкой красной, множественной сыпью. Чесотка отдыхает. Классика мед. учебников. То же на ногах и животике. Пол часа – клиент готов. И быстро в санчасть. Начесотили человек десять. откосили - на всю жизнь запомнил. Лекари поверили, тем более, что в санчасти уже лежал один из другой роты, действительно с непонятной сыпью. Что тут началось! Всё училище (тыща курсачей, весь педкомсостав) закрыли в каранти! На месяц!!! На стерилизацию все постельные принадлежности, робу, форму, всё, что горит. Тонны барахла. Во где пахота случилась! Все четыре корпуса зданий - под дезинфекцию. Сплошные построения с задиранием на животе фланелек и демонстрацией причинных мест перед строем полусумасшедшим от страха медикам, которых нагнали чуть не со всей области.
Баня! Раз в неделю. Моешься (под конвоем). Каждому на входе выдаётся эмалированная кювета с омерзительной ярко-жёлто-зелёного цвета маслоподобной жидкостью. Более отвратительного запаха я в жизни потом не встречал. Амбре самого последнего советского вокзального нужника – «Шанель» и «Кензо», по сравнению с этим. Сера ещё с чем-то, полетань называется. Так вот, помылся, и с головы до ног, под бдительным оком комроты и независимого санитара, должон вымазаться этим… ой… Ну, вобщем весь, от макушки до пят, и не намазаться, а тщательно втереть! И вишенка на торте - после этого нельзя мыться… семь дней! До следующей бани. К училищу от вони близко не подойти на расстояние 100 метров. Власти санэпиднадзора даже уволили дератизатора нашего района за ненадобностью. Уцелевшие мышки, крыски, тараканы ушли в деревни и херсонские степи. А мы в эпицентре эпидемии, и никаких скафандров!
Лежим после бани в кубрике, воняем и смотрим друг на друга добрыми, красными от ароматов глазками, философски и задумчиво. И с особой любовью, на зачинщиков косилова. А те особо мечтательно – в потолок. И морду не набить, – сами подписались. А чтоб нам сильно так не мечталось, каждый час построения, поверки, медосмотры. И много, много работы (по хозяйству). Мыть, мыть, мыть. Всё, что можно и нельзя. И после работы руки, что в воде были, обязательно снова той мерзотой натереть. На второй день после баньки, к казалось неистребимому запаху серы, добавлялись сочные ароматы немытых абсолютно здоровых, но потных юных тел. Никаких контактов с внешним миром. Месяц! Без увольнений, кино, барышень, танцев и прочих радостей жизни. Самые стойкие начали ломаться в конце первой недели. На вторую неделю, уцелевшие решили организовать утечку информации о предвзятости мероприятия. Мол, это не чесотка, это мы так развлекались. Без обозначения персоналий. Номер не удался.
Карандашная сыпь почему-то не проходила. Так думаю, от серы и нервов.
Не поверили! Было поздно. На тот момент, весь комсостав непрерывно вонял неподалёку на партсобраниях с селекторным подключением к обкому партии. Все крепко придерживали погоны обеими руками, ибо поднявшийся из Москвы начальственный ветер, легко мог их сдуть в одночасье. В западной прессе прошла статья, о том, что морские кадеты штата Херсон не желают мириться с существующим в стране строем. Т.к. доведены голодом и болезнями до полного истощения. Такая статья была на самом деле. Москва не пошла бы на отступление. Не трудно догадаться, с какой любовью и состраданием, командиры относились к своим подчинённым. Сколько тепла и ласки источали их мягкие, как никогда, голоса. Столько отечески розданных нарядов вне очереди, флот России не знал за всю свою почти трёхсотлетнюю историю. А мы стоически терпели последствия, сомнамбулически чесотились и пахли гражданской войной.

 
Как замечательно мы воняли! Если бы нас в том состоянии выпустили на врага, противогазы его бы не спасли. Его корабли, без стрельбы развалились бы на глазах от ржавчины, потому, что сероводород, смешиваясь с водой, образует серную кислоту. Не плывут корабли и торпеды в кислоте, растворяются они по пути.
Наш моральный дух был способен порвать в клочья любой уцелевший от газов спецназ, любой сверхдержавы. Хотя, вот это зря. С тонущих кораблей, в нашу сторону никто и не поплыл бы. Жаль, растерянное командование нас на врага не выпустило, оченно зря. Могли продуктивно использовать на полях холодной войны, ибо были мы неотразимо непобедимы. Такой вонючий воинский контингент победить нельзя.
«Трагедия» чётко обнажила ху из ху!
Некоторые, в прошлом с репутацией сильнейших, во сне, нервном и коротком, звали маму. Некоторые подозрительно долго не отходили от окна на пятом этаже 10-й роты, провожая прокажённым взглядом людей на горизонте. Самые слабые стали находить у себя симптомы настоящей чесотки и стриглись налысо в последней надежде. И было с чего. Чесались все! От каперангов до салаг. Украдкой и явно, в строю и перед ним. Многие обнаружили у себя критические признаки ипохондрии, и этому несказанно помогали многочасовые, почти ежедневные лекции о чесотке и других кожных и даже венерических заболеваниях. В умах царил сифилис. Все знали его симптомы. Я после ждал, что к дипломам нашим морским, будут прилагаться дипломики врачей венерологов-дерматологов. Не случилось.
 
«Эпидемия» не могла не отразиться на городской жизни, Херсон - город маленький. Мореходка минморфлота (мы принадлежали минрыбхозу), наши соседи по городу, тоже пострадала. Им, одноразово, правда, но устроили серную баньку и закарантинили на недельку. (Малявы с воли доходили изредка о ситуации) Зато три недели они, в наше отсутствие царили в городе, кичась своей чистотой и целомудренностью, которые помогали им безнаказанно совращать наших законных подружек. Без соперников каждый горазд. Гады! Никакой морской солидарности! Мы и раньше с ними, мягко говоря, конкурентно недолюбливали друг друга, дрались иногда на танцплощадках ремнями с бляхами, а после и вовсе разошлись во взглядах на социум.
А социум Херсона санитарно не дремал. Мы ж из окон наблюдали, хоть и за сто метров, а видно было.
Город неуловимо покрылся аурой блокадности свойсвтвенной городам-героям. Если бы на улице тогда появились противотанковые ежи, счетверённые «максимы» и аэростаты в небе, никто бы и не удивился. В окрестностях училища, особенно под экипажем, рукопожатия стали редким событием. Собеседники на улице не приближались друг к другу и общались, опасливо озираясь по сторонам. Руки горожане явно стали мыть чаше. Было заметно даже в пасмурные дни. Питаться на улице перестали. А раньше поголовно. Пекари-кондитеры и мороженщики не разорились, только потому, что на дворе стоял социализм. Снизилось число разводов. Улицы опустели. Засуетился гортранспорт и такси. Редкие херсонцы стали ходить пешком. Иногда под экипажем пробегал по делам  дед с противогазом образца последней войны в сумке на плече. Корабли по Днепру старались быстрее проплыть мимо города и окон, замершего в карантине училища. Те из них, кто вынужден был грузиться в порту, экипажи не увольняли. Хотя, в городе карантина не объявлялся.
 
Когда через месяц нам разрешили помыться и не мазаться, всё население училища испытало коллективный многократный оргазм свободы от чего-то, ужаснее чего бывает только… Нет! Ничего ужаснее не бывает. Правда, херсонские девушки, а Херсон – город невест, несмотря на жестокое оголодание без моряков, ещё где-то месяца два не рисковали подходить к нам ближе теперь уже пяти метров. И компенсировали дефицит общения частыми любовными письмами, в которых появились некоторые нотки сомнения в глубине обоюдных чувствований. И это, не смотря на то, что по городским понятиям, составить партию будущему моряку загранзаскока, считалось топом в «бракоделии». Письма от нас чем-то обрабатывали. А поскольку выбор тогда у медицины был невелик, чем-то опять серным. Проходящий почтальон, запахом из сумки сразу выдавал барышням аванс на желанную весточку. Жить им становилось легче сразу. Есть! Но, вот всей семьёй читать перестали. Старшие стали уходить в дом и уводить малышей. Чтение происходило на улице. Так было спокойней всем.
Часть перспективных браков едва не распалась от несвоевременного применения, особо страждущими из наших, агрессивных доз одеколона «Шипр». Так как, любой одеколон в букете с остатками полетани, давал очень любопытный аромат, совсем не похожий на запахи афродизиаков. Даже, молодые, весенние комары тот запах не понимали.
Когда через четыре месяца приехал в отпуск домой, мама часто спрашивала, чем это так неуловимо от меня пахнет, волновалась моим желудком и сетовала на казённый рацион. Это при том, что с желудком у меня всё было в порядке, и я, как все мои однокашники, только тем и занимался последние месяцы, что мылся при первой возможности, и с таким остервенением, которое мочалки из люфы выдерживали не больше недели.
Ах, как мы потом замечательно учились! Такой тяги и рвения к учёбе училище не знало ни до, ни после тех событий. А совместно пережитое коллективом училища, сделало нас одной семьёй с командирами, преподавателями и малочисленной обслугой. Не шутка ведь. Месяц одной семьёй, с хождением по баням и поверках в неглиже. Нежность обоюдная появилась в отношениях. И самый строгий рык, самых строгих, подразумевал по окончании звучания, подсознательное отеческое прощение. И расставались через два года совсем, как родные.

Рига. Апрель 2007г.