(см. сноску *)

 

Прощай, Одесса!

Город цветными лоскутками по трещинам и дырам плешей в штукатурке вышивает попытки красоты на руинных стенах своих. Есть в Одессе художники, им нужна красота, и велико желание украсить жизнь свою и города доказательствами того, что красота жива, существует, возможна. И чем ярче эти вкрапления красоты, чем ярче руинный фон вокруг них, тем вопиющей выглядит контраст судорожной беспомощности прекрасного в противостоянии безразличию жадной повседневности. Есть в Одессе каменщики и штукатуры. Только, заняты их хозяева, штампованием, хорошо торгуемой иллюзии комфорта бездушного новодела.
И несёт Одесса своих стариков каменных, дворы свои дряхлые на вершину «нараямскую» медленно умирать от голода, дождей и ветра, не в силах «прокормить» этих стариков, по глупости и бездушию жителей своих, растерянных по жизни. Всё, что остаётся, украшать этих стариков в дорогу последнюю лоскутками пёстрыми.

Прощай, Одесса, эти, заблудшие в беспамятстве и безразличии ко всему, времена!
Прощай одесситов, немощно теряющих славу, честь, гордость, традиции твои, практически все, кроме кулинарных!  
Прощай всех, и чужих, «понаехавших» на твои волшебные берега, в поисках утоления жажды комфорта, наживы, те́шенья своих амбиций и претензий на вседозволенность, а вовсе не за приобщением к твоему солнцу и платанам под ним, к твоему колориту и цветущим бульварам, душе твоей просоленной морем, слезами, смехом и юмором!
Прощай своих ново-градоначальников, которым любовь к тебе, вдруг вспыхивает в предвыборных компаниях, и так же стремительно гаснет, стоит заполучить вожделенную приставку «мэр» в дополнение к их нашумевшим фамилиям!
Прощай меня седого, уехавшего в разгаре молодости скорой на решения, наивно полагавшего, что уехать из родного города на расстояние полутора часов лёта в границах единой необъятной Родины, это и не уехать вовсе, а так, быть себе рядом, неподалёку, и в любой момент вернуться к тебе соскучившись на денёк или навсегда!

Прощай, ты умеешь прощать, даже зная, что прощая, ты  всё больше становишься, лишь символом былого своего величия, перерождаясь в заваленный бетоном и корыстью берег без надежд!

Прощай, Одесса!

Рига. Декабрь 2020 г.

Устали, уходим!


Двое крепких мужчин спортивного телосложения. Правда, у одного сломана рука, у другого, перебиты пальцы на ногах. На лицах и по телу шрамы как трещины. Видно, что устали.
Заплакали женщины, стоявшие над ними, склонив головы в венках. Вокруг, дети голы;шки-пузанчики, всегда весёлые в своих кудряшках, грустно насупились, забыв привычное веселье.
Мы тоже устали, - проскрипели, некогда белоснежные колонны, стоящие в ряд, и готовые нарушить незыблемый в веках строй.
Не уходите!
Если вы уйдёте, всё рухнет окончательно, сказал дом и заплакал множеством, заколоченных фанерой глаз. Или это были потоки дождя, заливавшие фасад через остатки крыши… Никто не знает.
Дом давно хотел сказать всем на фасаде Атлантам, кариатидам, амурчикам, что внутри у него всё давно уже рухнуло, остались, только сломанные рёбра стен, да дырявые перекрытия нижних этажей. Хотел и боялся.
Фасад последнее, что у него осталось, после очередного ночного пожара, устроенного захватчиками земли, на которой он стоял.
Он помнил родителей своих, - хозяина, талантливых архитекторов и мастеровых, помнил войну с её взрывами и бомбой, упавшей во внутреннем дворике, её горячие осколки, до сих пор торчащие под многими слоями заботливой послевоенной штукатурки, и до сих пор, так беспокоящих своей ржавчиной и трещинами вокруг неё.
Помнил дом, всех родившихся в нём, и ушедших на небо, женившихся и разошедшихся, скандаливших и веселившихся, плакавших и смеявшихся. Помнил все «уплотнения-расселения», перестройки стен, ремонты, покраски, всех своих управдомов и дворников.
Ах, как он любил виноград, тот, любовно высаженный всем его двором, больше полувека тому назад! Он растил его вместе с людьми, прикрывая стенами от ветров, затеняя в меру от палящего южного солнца, пряча от птиц. И виноград любил дом. Когда вырос и стал сильным, укрыл ковром своих лоз, стареющие стены от тех же ветров и того же солнца.
И палисадник во дворе, и ажурный колодец, и даже старое авто без колёс во дворе дом любил.
А в дворовых кустах дом разочаровался.
Жадные они оказались. Когда люди покинули дом, кусты стали расселяться там, где им совсем не положено, по щелям в стенах и перекрытиях, вылезли своим нахальными худосочными чубчиками, где не попадя.
С ними плесень по стенам, зелёно-жёлтая болезнь небытия.
Дом многие годы гордился строгой бронзовой табличкой на фасаде, с датой его рождения, в которой всем было сказано, что он не просто, какой-то там дом, а памятник архитектуры!
Сорвали табличку тайком.
Дом спал, а одной из башенок дома не спалось той страшной ночью, и увидев, что творят таинственные срыватели, она бросилась с высоты дома, пытаясь остановить произвол. Погибла она, рассыпалась. Наутро газеты радовались, что никто не погиб. Гордость дома срыватели сдали в цветмет, бронза всегда в цене.
Уже тогда дом понял, что попал в беду, а размер беды стал понятен, когда из дома стали исчезать люди. Именно так бывает, когда памятники понижают в звании до руин.
На смену исчезнувшим, в дом по ночам стали приходить люди с инструментами и мешками. Они снимали и вывинчивали всё красивое и полезное, клали в мешки и уносили вон. Тяжёлое, - двери, ворота грузили в ладные машины и везли тёмными улицами в своё странное счастье.
В доме завелись сквозняки, крысы и бездомные люди с котами и котомками.
Иногда приезжали брезгливые комиссии, и усталые полицейские. И с каждым визитом комиссий, в дом заглядывала надежда, слабая, беспомощная, почти призрачная. Недолго бродила с комиссионерами, прислушивалась, заглядывала им в глаза, читала бумаги в портфелях, и вздохнув, улетала в трубу, по направлению к центру города.
Как жаль, что я не родился в центре города, грустил дом! Там вывеска города, там ходят богатые туристы и большое начальство, художники рисуют центровые дома на картинах, за это платят деньги, там, у домов фонтаны и площади, памятники и лучшие магазины.
И это была совсем не зависть, сказано же - грусть! Дом понимал - не могут все быть рождены в центре. Денег хватает, только на центры, которые приносят деньги. И все деньги окраин тоже идут в центры, так везде.
Чего дом не понимал, так это людей. Всех этих срывателей табличек, комиссионеров, ночных дел мастеров-вывозильщиков красоты, просто прохожих, объединяемых одним гордым словом - одесситы.
Дом знал, останови любого, спроси - Ты любишь Одессу? Обидится каждый и возмутится глупостью вопроса. Но скажи им, я тоже Одесса! Любовь тут же перейдёт в рассуждения о прогрессе, отмирании старого,  с повторением затёртого - «Ничто не вечно в этом мире».
Дом жалел этих странных людей, в их непонимании простых вещей, а главное, за нежелание задумываться о главном, в навязанной жизнью второстепенной утилитарной суете.

Где, на чём вы будете учиться прекрасному, люди, что будете уважать, чем восхищаться, что любить? В путешествиях по чужим городским центрам, музеям, галереям, по картинкам в Интернете и телепередачам?

Я вас умоляю!
Дом грюкнул, упавшим с печной трубы кирпичом.
Когда ты был в музее последний раз, одессит? Ты часто путешествуешь, каждый день купаешься в величии творений гения мастерства человеческого, лицезреешь шедевры высокого творчества?
Не надо умно смотреть, надо умно думать, когда с тобой разговаривает старый дом. Мои Атланты пока на месте!
Да, да, дом, развалюха, окружённый кучей каменных молодых уродцев до неба, однообразных, как яйца на прилавке, со стеклопакетными одинаковыми глазами, в упор глядящими друг на друга!
Мне немного осталось, а такого тебе больше никто не скажет.
Когда я был больше жив, чем мёртв, во мне жило много людей. Ты, и твои дети ходили мимо меня в школу, гастроном, гуляли с детскими колясками и собачками, вольно или невольно прикасаясь к прекрасному, настоящему, к истории своей любимой Одессы, её уникальным корням.
Всё, что попадается тебе на глаза, исчезнет, только вместе с тобой. И чем больше видят они прекрасного, тем прекрасней ты!
Сегодня они видят мои развалины. Это города и твои развалины, одессит, тебя развалины. Завтра приедут большие жёлтые машины с ковшами и гирями, раздербанят окончательно мои останки и вывезут на свалку.
Из твоей жизни вывезут самосвалами часть души твоей и города твоего, одессит! А ты не заметишь, вернее заметишь на обрадоваться, за то что убрали наконец, надоевшие развалины.
На этом месте построят бездушную, однообразную глыбу из стекла и бетона, какие можно встретить в любом городе, любой стране-страничке. И в этом месте, со мной облезлым, доведённым разрухой до отчаяния, умрёт часть твоей любимой Одессы, часть тебя, одессит!
И никогда, никто не повторит меня во всём моём совершенстве, моей уникальности, моей истории. Из суммы уникальностей моей, моих павших и живых, пока, братьев, слагается та самая, единственная на планете Одесса-мама. Уничтожь эту уникальность по всему городу, оставь, только в центре, и она скукожится в пятачок с музейчик краеневедческий.
Что любить станешь, одессит, чем гордиться?...
Я мог жить дальше, не был смертельно болен. Меня можно было подлечить. Вместо этого одесситы предпочли эвтаназию. Дешевле. Но пойми, дорогой мой, нельзя провести эвтаназию части великого целого, будь то город или душа человеческая.

Не плачь, родной, я тут по-стариковски расчувствовался, иди себе дальше!

Хлопнула одинокая ставня.
Старый одесский дом, стыдливо укутанный властями в зелёные страшные сети, не хотел умирать.

Рига.

Беда с балконами в Одессе

Беда с балконами в Одессе.
То гнутся балки в перевесе,
То сыпется песком бетон.
И опадают словно листья
Закладками в чужие письма
Из незапамятных времён.

Атланты тихо исчезают.
Устали жить извечно с краю,
Держать на выпуклых плечах
Ненужную сегодня ношу,
Облезших штукатурных крошев,
От безразличий одичав.

Величие стремлений в коме,
Одесса тает в каждом доме,
Латает новостроем грусть,
Теряя в том пути балконы,
Свой колорит, лицо, иконы,
Свой дух, известный наизусть.

Фрагменты ржавой арматуры,
Боль убегающей натуры,
Остывшей гордости туман.
О, Боже, сохрани хоть что-то,
Пролей живительную йоту
На пыль окаменевших ран!

Беда с балконами в Одессе.
Обиты души ржавой жестью,
Сквозь дыры катится слеза.
Кипит в сердцах любовь к остаткам,
Прошел, поплакал, стало сладко,
Вздохнул, и дальше, в пол глаза́.

Рига. Январь 2020 г.

Тает эпоха.

 

Обычный день, и всё привычно. А цвет дня другой, и жизни тоже.
Ушёл домой последний Ангел-Хранитель Одессы. Он встретится там с остальными.
Никогда не думал насколько состою и из него, насколько он во мне, близкий до крови, родной.
С тех пор, как появился в жизни, поселился в ней, и там остался навсегда, сколько будет она продолжаться.
По-настоящему близкий, до понимания каждого слова, находящего отзвук в душе, до возмущения редкими обидными несовпадениями, и мгновенного прощения этих несовпадений, до восхищения и гордости родством душ, до замечания каждой новой морщинки, и усталости походки в последние годы. Так, только с близкими, учителями, и любимыми, выбранными на жизнь.
Его мелодия Одессы одна такая, особая, и тем неповторимая. Именно мелодия, мудрая, лёгкая, точная, с миллионом неожиданных оттенков, открывающих тебе мир таким, каким он сам о себе не подозревает. Она звучит в тебе всегда неожиданно уместно в самых разных поворотах жизни.
Она меняет твои поступки и тяжёлое становится лёгким до смешного. И как же она учит любить женщину, жизнь, настоящих людей, настоящую еду, живой юмор и всё живое, смеясь и плача, умнея и по-доброму снисходительнея ко всему этому, с каждым новым её звучанием!
Не будет их, новых композиторов одесской симфонии, закончилась мелодия, опустела сцена. Зал ещё полон, но чем дальше, тем чаще будут, пригнувшись, тихонько, чтоб не мешать остальным, выходить по одному зрители в, и свой последний путь.
И когда уйдёт последний зритель, закончится живая мелодия Одессы, останется, лишь память нот на бумаге, мониторах, пластмассе, в названии бульваров, твёрдости памятников.
Устала Одесса под ношей времён, перемен, теряет в пошлой рассеянности способность рождать великих, провожает последнего из них.
И горько идти дальше, в редеющей толпе, понимающих мелодию Одессы, под стеклянными взглядами и кривыми усмешками губ, с прилипшей семечковой шелухой, глухих новоодэсцiв.
И сча;стливо идти дальше, неся в одной руке, помнящей тепло руки последнего Великого Одессита, свою вселенскую авоську, полную той, его и моей Одессы. А в другой - мой портфельчик с его книгами, моими тетрадками, коряво, с ошибками, исписанными под его мелодии, так им и не проверенными.
И нужно идти дальше, пока не поздно.
Прощай, дядя Миша, последний Ангел-Хранитель Одессы-мамы, отдохни там от нас, пока мы тут возимся!
=========================================
Когда-то он сказал:

«Я обнимаю вас, мои смеющиеся от моих слов, мои подхватывающие мои мысли, мои сочувствующие мне. И пойдём втроём, обнявшись, побредём втроём по улице, оставим четвёртого стоять в задумчивости, оставим пятого жить в Алма-Ате, оставим шестого работать не по призванию и пойдём по Пушкинской с выходом на бульвар, к Чёрному морю. Пойдём весело и мужественно, ибо все равно идём мужественно – такой у нас маршрут. Пойдём с разговорами: они у нас уже не споры – мы думаем так. Пойдём достойно, потому что у нас есть специальность и есть в ней мастерство. И что бы ни было – а может быть все и в любую минуту, – кто-то неожиданно и обязательно поможет нам куском хлеба. Потому что не может быть – их были полные залы, значит, будущее наше прекрасно и обеспеченно.
Мы пойдём по Пушкинской прежде всего как мужчины, потому что – да, – потому что нас любят женщины, любили и любят. Мы несём на себе их руки и губы, мы живём под такой охраной. Мы идём легко и весело, и у нас не одна, а две матери. И старая сменится молодой, потому что нас любят женщины, а они знают толк.
Мы идём уверенно, потому что у нас есть дело, с благодарностью или без нее, с ответной любовью или без нее, но – наше, вечное. Им занимались все, кто не умер, – говорить по своим возможностям, что плохо, что хорошо. Потому что, когда не знаешь, что хорошо, не поймешь, что плохо. И бог с ним, с наказанием мерзости, но – отличить ее от порядочности, а это всего трудней, ибо так в этом ведре намешано. Такой сейчас большой и мужественный лизоблюд, такое волевое лицо у карьериста… И симпатичная женщина вздрагивает от слова «национальность» даже без подробностей.
Мы пойдём легко по Пушкинской, потому что нас знают и любят, потому что люди останавливаются, увидя нас троих, и улыбаются. Это зыбкая любовь масс. Это быстротечно, как мода. Мода быстротечна, но Кристиан Диор живёт. И у нас в запасе есть огромный мир на самый крайний случай – наш внутренний мир.
Три внутренних мира, обнявшись, идут по Пушкинской к морю. К морю, которое, как небо и как воздух, не подчинено никому, которое расходится от наших глаз вширь, непокорённое, свободное. И не скажешь о нем: «Родная земля». Оно уходит от тебя к другим, от них – к третьим. И так вдруг вздыбится и трахнет по любому берегу, что попробуй не уважать.
Мы идём к морю, и наша жизнь здесь ни при чем. Она может кончиться в любой момент. Она здесь ни при чем, когда нас трое, когда такое дело и когда мы верим себе».

М. Жванецкий.

Рига 6 ноября 2020г.
© Copyright: Олег Озернов, 2020
Свидетельство о публикации №220110700960

Год без Михалыча...

Сиротеем дальше. А иногда, кажется, включишь телевизор, и в который раз прирастёт душа мудрым, ироничным, добрым взглядом «Дежурного по стране», «Вечного Дежурного по Одессе», по душам всех настоящих одесситов, и не только. И он будет говорить то, что сразу ляжет на душу и ум живительным бальзамом, и одновременно ядрёным перцовым пластырем изысканно философской мудрости, юморной правды. И услышишь, увидишь себя и мир по новому, и обязательно с улыбкой, которая будет потом часто возвращаться, помогать тебе оставаться человеком в этом странном мире, учить дыханию, при подъёме тяжестей, и бесконечном беге по нашей тусклой суете сует. Он тебе уже всё объяснил, просто и светло доходчиво.
Включил. А там, только прошлое. Лимит подарка выбран до последнего слова. Он был огромен. И, чем больше так, тем больше нам будет мало. Не расплескать бы… Не завалить бы хламом чуланным… Сберечь, передать в нужные руки, вложить в новые души.
Избаловал он нас своим щедрым присутствием мудрого родителя. Теперь, только тепло его книг, голос из прошлого, счастье новых открытий перечитывания, пересматривания, переслышанья… С неизбежным привкусом жадной досады потери. Привыкаем помнить.

6 ноября в годовщину смерти на могиле Михаила Михайловича Жванецкого открыт памятник. Автор памятника скульптор Владимир Соскиев. Концепция мемориала «Уход в вечность» одобрена семьёй писателя. Пишут, Автор добился какой-то там игры света и теней, при взгляде на памятник с разных ракурсов. Возможно, но по фотографиям судить трудно. Хорошо, что исполнено в отрыве, от банальных традиций надгробной скульптуры.

В Сети масса отзывов с подавляющем количеством хвалебных, вроде этих:
«Какой умный памятник»
«Как точно памятник передал мир Жванецкого! Очень талантливо (для меня)»
«Супер! Как аллегорично...»
«Потрясающе смысловой памятник!»
«Уходящая с ним эпоха!Символично!»
«Как же поймана идея памятника Жванецкому! Ушёл в вечность! И портфель при нём!»

Не ушёл, в том и дело. Он живёт в каждом из нас. И его тёртый портфельчик - это символ собирательный всего, что он написал, и сказал для людей прекрасного. Весь мотив памятника - уход из мира. Да ещё, вместе со всем, сотворённым великим человеком. У меня вызывает чувство сиротства. Мрачное впечатление. А творец был светлый, нежный. Где там свет, где нежность?
Замысел скульптора сакраментален, и глубок. Только, на мой взгляд, именно «уход», пусть и в вечность, выбран главным посылом. А он не ушёл от нас. В развитие мысли автора, сохранив общую композицию, я бы портфель положил возле надписи. Как символ, оставленного нам замечательного наследия. И чтоб МихМихыч, чуть обернулся, глядя на него, с той самой его мудрой, светлой, доброй улыбкой. Улыбкой удовлетворения человека, наилучше выполнившего, своё предназначение в мире живых.
Покойся с миром, родной Михал Михалыч! И не сердись, если что не так сделали, с детьми это бывает в отсутствие родителей.

Рига. Ноябрь 2021 г.
© Copyright: Олег Озернов, 2021
Свидетельство о публикации №221110801213

Бежит горящий человек

Бежит горящий человек, что ли…
По Куликовому бежит полю.
За ним толпа безумных лиц с криком,
А он бежит, светя святым ликом.

Упал, горящий человек в боли,
Ползёт на небо по чужой воле
Он так устал. Вокруг кружат бесы.
И не слышны ещё слова мессы.

Но наступает время бить в темя,
И подступила к слову «жизнь» темень.
Пруты стальные взвились ввысь - Слава!
Рвут глотки те, кто заиб…сь - правы.

И прут рогульские из жоп нравы.
В толпе такие завсегда бравы.
И вся Одесса слышит их крики,
Но спят бульвары в городском шике.

Бьют человека на земле звери,
Железом бьют под хвастовство хмеля.
И как остры, у девок их, когти,
А у молодчиков быстры локти!

Какая радость слышать треск кожи,
Лоснятся в отблесках огня рожи.
Уж дрессировщики кроят мясо,
И раскрывают им свои кассы.

Ну как не бить, когда всё так вкусно.
Карманы полные, в душе пусто.
И так легко, вдруг, из говна в герои,
Омыв булыжники чужою кровью.

Горят последние для зла двери.
И задыхаются в своей вере
За ними, мечутся в огне люди,
Пред ними празднуют себя судьи.

За дверью дети, старики, молодь,
За ними смерть несёт огнём холод.
И вылетают из окон ду́ши,
Толпа внизу гогочет всей тушей.

Погас горящий человек, не дышит,
Теперь его, только Господь слышит.
Что ж, пепел с совестью зальём водкой,
И в оправданиях порвём глотки.

Задвинем в памяти, уйдём в дело,
Чтоб завтра вкусно накормить тело,
Чтоб раз в году под календарь вспомнить,
Как был наш мир, в который раз сломлен.

И снова точатся клыки, пики,
И не смолкают дикарей крики.
Сопят младенцы в пеленах - кандидаты
Во президенты палачи, депутаты.

Спят Молдаванка, Поскот, и Пересыпь,
Спит в тёплом мае родная Одесса.
И не проснуться, не встать на колени,
Не взбунтоваться, ни выйти из тени.

В муках горящие, тянутся в небо.
Мо́стят икорку, смотрящие, к хлебу.
Кро́ви смакует одесских разливов
Мир, убивающий веру, побздливо.

Гнев разменял благородство на вшивость,
Нам справедливость, почти что, за милость,
Стыд сокровенно под страхами спрятан,
И ничего в этом мире не свято.

Мы не простим! Никогда не забудем!...
Не улыбнутся, горящие люди,
Глядя с небес, как мы духом нищаем.
Мало надежды на то, что прощают.

Не погасить нам огнём встречных палов
Душ, озабоченных страхом и налом,
Пламя пожаров, растущих, и жгущих,
Скопища тел, никуда не бегущих.
Скопища душ, не способных к горенью,
В жалкой пропитке антипиреньей.

Рига. Февраль 2022 г.
© Copyright: Олег Озернов, 2022
Свидетельство о публикации №122020808668

Любовь-ворковь.

На всех углах слышны признания.
Как любят одесситы город свой!
Пестрят дворы любовью, здания,
Шумит в экстазе ласковый прибой.
Атланты стонут от любви такой,
Не отличив любовь, от наказаний,
Под песенно фольклорный разнобой,
Взахлёб звучащий, об Одессе-маме.

И рвутся связи ржавых арматур,
Вдовеют стены, отпустив их спины -
Уходят в прошлое обломками натур
Из города прекрасные мужчины.

Кто остаётся, разве мне судить…
Сторонний зритель я, идущей мимо,
Толпе, любовь не устающей шить,
Заплаткой на холсте неповторимом.

И будь я там, быть может, так же шёл
В замыленном обыденностью взоре,
И теребил в кармане нежный шёлк
Любви к Одессе, в праведном позоре.

О, эта отвлечённая любовь!
Как ты сладка без нужности поступков,
Когда хватает слов, и лишня кровь,
Всё каменно, и кажется не хрупко.

Не быть надежде. В череде причин,
Оправданных влаченьем полу сытым,
Спешащих выжить, женщин и мужчин,
Больных любовью к Маме, одесситов.

Рига. Февраль 2022 г.
© Copyright: Олег Озернов, 2022
Свидетельство о публикации №122021506330

Второе мая, год девятый.

В Одессе комендантский час. Одессы в этот час не слышно.
Читал об этом много раз, кино смотрел в поре мальчишьей.
Так было в годы той войны, там было всё и всем понятно.
Не стало вдруг былой страны, умножились на картах пятна.
Жемчужный город, вроде, тот. Всё тот же говор и бульвары.
Но, вот уже который год звучат фанфары на пожарах.

Враг одесситу одессит - водораздел 2 мая.
У одного душа кровит, другой над трупами зевает.
Один небесной манны ждёт, другой за грош, скулит, но пашет.
И ковыряется народ в той ядовитой манной каше.
Верней сказать - кровораздел. В непонимании и страхе,
В эстетике сожжённых тел, и радости на Потомаке.

В Одессе снова комендант. В Одессе время комендантов,
И безнадёжности команд, обкуренных комедиантов.
Забыты вечные огни, век Пушкина, Екатерины,
Под улюлюканье блудни, вой, оболваненных кретинов.
Лишь память коротает дни в булыжных мостовых морщинах.

Одесса, Бог тебя верни, в жемчужную первопричинность!

Рига. 2 мая 2022 г.
© Copyright: Олег Озернов, 2022
Свидетельство о публикации №122050205563