(см. сноску *)

 

Прощай, Одесса!

Город цветными лоскутками по трещинам и дырам плешей в штукатурке вышивает попытки красоты на руинных стенах своих. Есть в Одессе художники, им нужна красота, и велико желание украсить жизнь свою и города доказательствами того, что красота жива, существует, возможна. И чем ярче эти вкрапления красоты, чем ярче руинный фон вокруг них, тем вопиющей выглядит контраст судорожной беспомощности прекрасного в противостоянии безразличию жадной повседневности. Есть в Одессе каменщики и штукатуры. Только, заняты их хозяева, штампованием, хорошо торгуемой иллюзии комфорта бездушного новодела.
И несёт Одесса своих стариков каменных, дворы свои дряхлые на вершину «нараямскую» медленно умирать от голода, дождей и ветра, не в силах «прокормить» этих стариков, по глупости и бездушию жителей своих, растерянных по жизни. Всё, что остаётся, украшать этих стариков в дорогу последнюю лоскутками пёстрыми.

Прощай, Одесса, эти, заблудшие в беспамятстве и безразличии ко всему, времена!
Прощай одесситов, немощно теряющих славу, честь, гордость, традиции твои, практически все, кроме кулинарных!  
Прощай всех, и чужих, «понаехавших» на твои волшебные берега, в поисках утоления жажды комфорта, наживы, те́шенья своих амбиций и претензий на вседозволенность, а вовсе не за приобщением к твоему солнцу и платанам под ним, к твоему колориту и цветущим бульварам, душе твоей просоленной морем, слезами, смехом и юмором!
Прощай своих ново-градоначальников, которым любовь к тебе, вдруг вспыхивает в предвыборных компаниях, и так же стремительно гаснет, стоит заполучить вожделенную приставку «мэр» в дополнение к их нашумевшим фамилиям!
Прощай меня седого, уехавшего в разгаре молодости, скорой на решения, наивно полагавшего, что уехать из родного города на расстояние полутора часов лёта в границах единой необъятной Родины, это и не уехать вовсе, а так, быть себе рядом, неподалёку, и в любой момент вернуться к тебе соскучившись на денёк или навсегда!

Прощай, ты умеешь прощать, даже зная, что прощая, ты  всё больше становишься, лишь символом былого своего величия, перерождаясь в заваленный бетоном и корыстью берег без надежд!

Прощай, Одесса!

Рига. Декабрь 2020 г.

Устали, уходим!


Двое крепких мужчин спортивного телосложения. Правда, у одного сломана рука, у другого, перебиты пальцы на ногах. На лицах и по телу шрамы как трещины. Видно, что устали.
Заплакали женщины, стоявшие над ними, склонив головы в венках. Вокруг, дети голы;шки-пузанчики, всегда весёлые в своих кудряшках, грустно насупились, забыв привычное веселье.
Мы тоже устали, - проскрипели, некогда белоснежные колонны, стоящие в ряд, и готовые нарушить незыблемый в веках строй.
Не уходите!
Если вы уйдёте, всё рухнет окончательно, сказал дом и заплакал множеством, заколоченных фанерой глаз. Или это были потоки дождя, заливавшие фасад через остатки крыши… Никто не знает.
Дом давно хотел сказать всем на фасаде Атлантам, кариатидам, амурчикам, что внутри у него всё давно уже рухнуло, остались, только сломанные рёбра стен, да дырявые перекрытия нижних этажей. Хотел и боялся.
Фасад последнее, что у него осталось, после очередного ночного пожара, устроенного захватчиками земли, на которой он стоял.
Он помнил родителей своих, - хозяина, талантливых архитекторов и мастеровых, помнил войну с её взрывами и бомбой, упавшей во внутреннем дворике, её горячие осколки, до сих пор торчащие под многими слоями заботливой послевоенной штукатурки, и до сих пор, так беспокоящих своей ржавчиной и трещинами вокруг неё.
Помнил дом, всех родившихся в нём, и ушедших на небо, женившихся и разошедшихся, скандаливших и веселившихся, плакавших и смеявшихся. Помнил все «уплотнения-расселения», перестройки стен, ремонты, покраски, всех своих управдомов и дворников.
Ах, как он любил виноград, тот, любовно высаженный всем его двором, больше полувека тому назад! Он растил его вместе с людьми, прикрывая стенами от ветров, затеняя в меру от палящего южного солнца, пряча от птиц. И виноград любил дом. Когда вырос и стал сильным, укрыл ковром своих лоз, стареющие стены от тех же ветров и того же солнца.
И палисадник во дворе, и ажурный колодец, и даже старое авто без колёс во дворе дом любил.
А в дворовых кустах дом разочаровался.
Жадные они оказались. Когда люди покинули дом, кусты стали расселяться там, где им совсем не положено, по щелям в стенах и перекрытиях, вылезли своим нахальными худосочными чубчиками, где не попадя.
С ними плесень по стенам, зелёно-жёлтая болезнь небытия.
Дом многие годы гордился строгой бронзовой табличкой на фасаде, с датой его рождения, в которой всем было сказано, что он не просто, какой-то там дом, а памятник архитектуры!
Сорвали табличку тайком.
Дом спал, а одной из башенок дома не спалось той страшной ночью, и увидев, что творят таинственные срыватели, она бросилась с высоты дома, пытаясь остановить произвол. Погибла она, рассыпалась. Наутро газеты радовались, что никто не погиб. Гордость дома срыватели сдали в цветмет, бронза всегда в цене.
Уже тогда дом понял, что попал в беду, а размер беды стал понятен, когда из дома стали исчезать люди. Именно так бывает, когда памятники понижают в звании до руин.
На смену исчезнувшим, в дом по ночам стали приходить люди с инструментами и мешками. Они снимали и вывинчивали всё красивое и полезное, клали в мешки и уносили вон. Тяжёлое, - двери, ворота грузили в ладные машины и везли тёмными улицами в своё странное счастье.
В доме завелись сквозняки, крысы и бездомные люди с котами и котомками.
Иногда приезжали брезгливые комиссии, и усталые полицейские. И с каждым визитом комиссий, в дом заглядывала надежда, слабая, беспомощная, почти призрачная. Недолго бродила с комиссионерами, прислушивалась, заглядывала им в глаза, читала бумаги в портфелях, и вздохнув, улетала в трубу, по направлению к центру города.
Как жаль, что я не родился в центре города, грустил дом! Там вывеска города, там ходят богатые туристы и большое начальство, художники рисуют центровые дома на картинах, за это платят деньги, там, у домов фонтаны и площади, памятники и лучшие магазины.
И это была совсем не зависть, сказано же - грусть! Дом понимал - не могут все быть рождены в центре. Денег хватает, только на центры, которые приносят деньги. И все деньги окраин тоже идут в центры, так везде.
Чего дом не понимал, так это людей. Всех этих срывателей табличек, комиссионеров, ночных дел мастеров-вывозильщиков красоты, просто прохожих, объединяемых одним гордым словом - одесситы.
Дом знал, останови любого, спроси - Ты любишь Одессу? Обидится каждый и возмутится глупостью вопроса. Но скажи им, я тоже Одесса! Любовь тут же перейдёт в рассуждения о прогрессе, отмирании старого,  с повторением затёртого - «Ничто не вечно в этом мире».
Дом жалел этих странных людей, в их непонимании простых вещей, а главное, за нежелание задумываться о главном, в навязанной жизнью второстепенной утилитарной суете.

Где, на чём вы будете учиться прекрасному, люди, что будете уважать, чем восхищаться, что любить? В путешествиях по чужим городским центрам, музеям, галереям, по картинкам в Интернете и телепередачам?

Я вас умоляю!
Дом грюкнул, упавшим с печной трубы кирпичом.
Когда ты был в музее последний раз, одессит? Ты часто путешествуешь, каждый день купаешься в величии творений гения мастерства человеческого, лицезреешь шедевры высокого творчества?
Не надо умно смотреть, надо умно думать, когда с тобой разговаривает старый дом. Мои Атланты пока на месте!
Да, да, дом, развалюха, окружённый кучей каменных молодых уродцев до неба, однообразных, как яйца на прилавке, со стеклопакетными одинаковыми глазами, в упор глядящими друг на друга!
Мне немного осталось, а такого тебе больше никто не скажет.
Когда я был больше жив, чем мёртв, во мне жило много людей. Ты, и твои дети ходили мимо меня в школу, гастроном, гуляли с детскими колясками и собачками, вольно или невольно прикасаясь к прекрасному, настоящему, к истории своей любимой Одессы, её уникальным корням.
Всё, что попадается тебе на глаза, исчезнет, только вместе с тобой. И чем больше видят они прекрасного, тем прекрасней ты!
Сегодня они видят мои развалины. Это города и твои развалины, одессит, тебя развалины. Завтра приедут большие жёлтые машины с ковшами и гирями, раздербанят окончательно мои останки и вывезут на свалку.
Из твоей жизни вывезут самосвалами часть души твоей и города твоего, одессит! А ты не заметишь, вернее заметишь на обрадоваться, за то что убрали наконец, надоевшие развалины.
На этом месте построят бездушную, однообразную глыбу из стекла и бетона, какие можно встретить в любом городе, любой стране-страничке. И в этом месте, со мной облезлым, доведённым разрухой до отчаяния, умрёт часть твоей любимой Одессы, часть тебя, одессит!
И никогда, никто не повторит меня во всём моём совершенстве, моей уникальности, моей истории. Из суммы уникальностей моей, моих павших и живых, пока, братьев, слагается та самая, единственная на планете Одесса-мама. Уничтожь эту уникальность по всему городу, оставь, только в центре, и она скукожится в пятачок с музейчик краеневедческий.
Что любить станешь, одессит, чем гордиться?...
Я мог жить дальше, не был смертельно болен. Меня можно было подлечить. Вместо этого одесситы предпочли эвтаназию. Дешевле. Но пойми, дорогой мой, нельзя провести эвтаназию части великого целого, будь то город или душа человеческая.

Не плачь, родной, я тут по-стариковски расчувствовался, иди себе дальше!

Хлопнула одинокая ставня.
Старый одесский дом, стыдливо укутанный властями в зелёные страшные сети, не хотел умирать.

Рига.

Беда с балконами в Одессе

Беда с балконами в Одессе.
То гнутся балки в перевесе,
То сыпется песком бетон.
И опадают словно листья
Закладками в чужие письма
Из незапамятных времён.

Атланты тихо исчезают.
Устали жить извечно с краю,
Держать на выпуклых плечах
Ненужную сегодня ношу,
Облезших штукатурных крошев,
От безразличий одичав.

Величие стремлений в коме,
Одесса тает в каждом доме,
Латает новостроем грусть,
Теряя в том пути балконы,
Свой колорит, лицо, иконы,
Свой дух, известный наизусть.

Фрагменты ржавой арматуры,
Боль убегающей натуры,
Остывшей гордости туман.
О, Боже, сохрани хоть что-то,
Пролей живительную йоту
На пыль окаменевших ран!

Беда с балконами в Одессе.
Обиты души ржавой жестью,
Сквозь дыры катится слеза.
Кипит в сердцах любовь к остаткам,
Прошел, поплакал, стало сладко,
Вздохнул, и дальше, в пол глаза́.

Рига. Январь 2020 г.

Тает эпоха.

 

Обычный день, и всё привычно. А цвет дня другой, и жизни тоже.
Ушёл домой последний Ангел-Хранитель Одессы. Он встретится там с остальными.
Никогда не думал насколько состою и из него, насколько он во мне, близкий до крови, родной.
С тех пор, как появился в жизни, поселился в ней, и там остался навсегда, сколько будет она продолжаться.
По-настоящему близкий, до понимания каждого слова, находящего отзвук в душе, до возмущения редкими обидными несовпадениями, и мгновенного прощения этих несовпадений, до восхищения и гордости родством душ, до замечания каждой новой морщинки, и усталости походки в последние годы. Так, только с близкими, учителями, и любимыми, выбранными на жизнь.
Его мелодия Одессы одна такая, особая, и тем неповторимая. Именно мелодия, мудрая, лёгкая, точная, с миллионом неожиданных оттенков, открывающих тебе мир таким, каким он сам о себе не подозревает. Она звучит в тебе всегда неожиданно уместно в самых разных поворотах жизни.
Она меняет твои поступки и тяжёлое становится лёгким до смешного. И как же она учит любить женщину, жизнь, настоящих людей, настоящую еду, живой юмор и всё живое, смеясь и плача, умнея и по-доброму снисходительнея ко всему этому, с каждым новым её звучанием!
Не будет их, новых композиторов одесской симфонии, закончилась мелодия, опустела сцена. Зал ещё полон, но чем дальше, тем чаще будут, пригнувшись, тихонько, чтоб не мешать остальным, выходить по одному зрители в, и свой последний путь.
И когда уйдёт последний зритель, закончится живая мелодия Одессы, останется, лишь память нот на бумаге, мониторах, пластмассе, в названии бульваров, твёрдости памятников.
Устала Одесса под ношей времён, перемен, теряет в пошлой рассеянности способность рождать великих, провожает последнего из них.
И горько идти дальше, в редеющей толпе, понимающих мелодию Одессы, под стеклянными взглядами и кривыми усмешками губ, с прилипшей семечковой шелухой, глухих новоодэсцiв.
И сча;стливо идти дальше, неся в одной руке, помнящей тепло руки последнего Великого Одессита, свою вселенскую авоську, полную той, его и моей Одессы. А в другой - мой портфельчик с его книгами, моими тетрадками, коряво, с ошибками, исписанными под его мелодии, так им и не проверенными.
И нужно идти дальше, пока не поздно.
Прощай, дядя Миша, последний Ангел-Хранитель Одессы-мамы, отдохни там от нас, пока мы тут возимся!
=========================================
Когда-то он сказал:

«Я обнимаю вас, мои смеющиеся от моих слов, мои подхватывающие мои мысли, мои сочувствующие мне. И пойдём втроём, обнявшись, побредём втроём по улице, оставим четвёртого стоять в задумчивости, оставим пятого жить в Алма-Ате, оставим шестого работать не по призванию и пойдём по Пушкинской с выходом на бульвар, к Чёрному морю. Пойдём весело и мужественно, ибо все равно идём мужественно – такой у нас маршрут. Пойдём с разговорами: они у нас уже не споры – мы думаем так. Пойдём достойно, потому что у нас есть специальность и есть в ней мастерство. И что бы ни было – а может быть все и в любую минуту, – кто-то неожиданно и обязательно поможет нам куском хлеба. Потому что не может быть – их были полные залы, значит, будущее наше прекрасно и обеспеченно.
Мы пойдём по Пушкинской прежде всего как мужчины, потому что – да, – потому что нас любят женщины, любили и любят. Мы несём на себе их руки и губы, мы живём под такой охраной. Мы идём легко и весело, и у нас не одна, а две матери. И старая сменится молодой, потому что нас любят женщины, а они знают толк.
Мы идём уверенно, потому что у нас есть дело, с благодарностью или без нее, с ответной любовью или без нее, но – наше, вечное. Им занимались все, кто не умер, – говорить по своим возможностям, что плохо, что хорошо. Потому что, когда не знаешь, что хорошо, не поймешь, что плохо. И бог с ним, с наказанием мерзости, но – отличить ее от порядочности, а это всего трудней, ибо так в этом ведре намешано. Такой сейчас большой и мужественный лизоблюд, такое волевое лицо у карьериста… И симпатичная женщина вздрагивает от слова «национальность» даже без подробностей.
Мы пойдём легко по Пушкинской, потому что нас знают и любят, потому что люди останавливаются, увидя нас троих, и улыбаются. Это зыбкая любовь масс. Это быстротечно, как мода. Мода быстротечна, но Кристиан Диор живёт. И у нас в запасе есть огромный мир на самый крайний случай – наш внутренний мир.
Три внутренних мира, обнявшись, идут по Пушкинской к морю. К морю, которое, как небо и как воздух, не подчинено никому, которое расходится от наших глаз вширь, непокорённое, свободное. И не скажешь о нем: «Родная земля». Оно уходит от тебя к другим, от них – к третьим. И так вдруг вздыбится и трахнет по любому берегу, что попробуй не уважать.
Мы идём к морю, и наша жизнь здесь ни при чем. Она может кончиться в любой момент. Она здесь ни при чем, когда нас трое, когда такое дело и когда мы верим себе».

М. Жванецкий.

Рига 6 ноября 2020г.
© Copyright: Олег Озернов, 2020
Свидетельство о публикации №220110700960